Библиотека java книг - на главную
Авторов: 54334
Книг: 133349
Поиск по сайту:
Войти
Логин:

Пароль:

регистрация  :  забыли пароль?
 
Жанры:
 


     Реклама:     
     

Читать онлайн книгу «Светлячки»

    
размер шрифта:AAA

Ян Карафиат
Светлячки
Для маленьких и больших детей

ЧЕШСКИЙ АНДЕРСЕН

В 1876 году в частной пражской типографии была напечатана небольшая книжка карманного формата. За тираж автор заплатил из собственных средств, но при этом не пожелал обнародовать своего имени. Подобных изданий всегда выходило немало, и большинство из них так и оставалось незамеченными, однако «Светлячков» или повесть «для маленьких и больших детей» — такой подзаголовок дал своему произведению анонимный автор — ждала иная судьба. Вскоре новоявленного детского писателя критики с восторгом нарекли «чешским Андерсеном» и на обложке одного из следующих изданий появилось имя сказочника. Им оказался священник-евангелист Ян Карафиат.
4 января 1846 года в городке Йимрамов, укрывшемся в живописной долине речек Свратки и Фришавки на самой границе между Чехией и Моравией, в крестьянской семье родился девятый ребёнок. В известном своей протестантской традицией Йимрамове род Карафиатов был весьма уважаем. Один из предков писателя занимал высокий пост местного головы, а его прапрадед прославился тем, что воспитал
12 детей и имел свой собственный герб с изображением трех гвоздик — фамильного символа Карафиатов. Дед и отец Яна играли на органе в местной церкви и были очень религиозны. В пятитомнике «Воспоминаний автора „Светлячков“» (1919) писатель рассказывает о своей матери и о том, как она, прочитав книгу, сразу догадалась, кто скрывается за её героями. «Было у нас 10 детей, 7 дочерей и 3 мальчика. Мария была хроменькая на одну ножку, но всё равно несмотря на это много бегала», — передаёт слова матери писатель. Мария — младшая сестра Яна, ещё в юности выбрала церковную стезю и стала диакониссой. Она сильно повлияла на то, что и её брат впоследствии стал священником. Хотя Карафиату не всё нравилось в Йимрамове с точки зрения благочестия, но в искренности веры своей семьи, и особенно матери и сестры, он не сомневался.
Если говорить об особенном, трудно переводимом языке, которым написаны «Светлячки», то и тут немалую роль сыграла мать писателя. «Не один словесный оборот или выражение в „Светлячках“ принадлежат собственно маме», — признавался в «Воспоминаниях» Карафиат. Он долгое время изучал богословие в Германии и Австрии, а потом работал воспитателем в Германии и проповедовал на немецком языке в Чехии. Работая над «Светлячками», Карафиат всякий раз прибегал к помощи матери, и та часто советовала: «Сынок, хорошо по-чешски надо сказать вот так!» Вероятно оттого в сказке так много словесных форм, выражений и синтаксических конструкций, позаимствованных из живого разговорного языка. Немало здесь и специфических региональных словечек, употреблявшихся только в Моравии.
Став в 1874 году приходским священником в городке Груба Лгота Валашской области на востоке Моравии, Карафиат пытался возродить в своей пастве духовные идеалы. Но в 1895 году он в разочаровании оставил приходскую должность и посвятил себя свободной пастырской и проповеднической деятельности, в основном в Праге, и литературному творчеству. Среди его произведений, относящихся ещё к валашскому периоду, — «Разбор Кралицкой Библии» — чешского текста Священного Писания. Знаток латыни, греческого и иврита, он пытался исправить недостатки перевода, сделанного ещё в конце XVI века в общине Чешских братьев.[1] Исправленный текст был опубликован при поддержке Британского библейского общества в 1915 году. «Реформатский журнал», издававшийся в течение 10 лет, — ещё один плод литературной деятельности священника. В нём Карафиат публиковал собственные богословские, культурно-исторические исследования и проповеди. Журнал выходил при поддержке шотландской аристократки мисс Буханан из Охенторли в Ренфрушире.[2] Она стала прототипом Яночки — одной из главных героинь сказки.
Необходимо сказать о религиозных воззрениях писателя, ведь именно они лежали в основе его творчества. Официально Карафиат считался реформатским священником, но, хотя и принимал все основные идеи вероучения Кальвина,[3] правоверным кальвинистом не был. В проповедях он предпочитал говорить не о наказании за оскорбление Божественного величия, а о «стремлении к чистоте людской, омытой в крови Агнца». Самым важным было «духовное пробуждение», он считал его внеконфессиональной и внедогматической основой веры и полагал, что когда люди смогут его достичь, конфессии исчезнут. Высшим авторитетом для него была Библия, важнейшими добродетелями — послушание и следование во всём воле Божьей. Превозносилась Карафиатом и женская девственная чистота. Священник-писатель даровал красный ободок маргариткам, выросшим на месте смерти непорочных дев-личинок.
Когда в 1918 году чешские лютеранская и реформатская церкви объединились в Церковь чешских братьев-евангеликов, Карафиат объявил, что останется реформатом. «Я бы хотел сотрудничать с лютеранами, но таким образом, чтобы каждый оставался самим собой», — писал он. Карафиат опасался «революционности», сопровождавшей объединение, боялся, что формальное единство уничтожит единство духовное. В этой позиции чувствовалось определённое влияние его старой приятельницы и меценатки мисс Буханан — она также не приняла слияния протестантских церквей в Шотландии. Тем не менее отказ вступить в объединённую церковь не помешал Карафиату поддерживать добрые отношения со своими братьями по вере. После вскрытия его завещания в 1929 году стало ясно, что консервативный реформатский священник и благоговейный последователь идей средневековой общины Чешских братьев не только смирился с существованием новой церкви, чьи успехи оценивал весьма высоко, но и принял её как свою. Всё своё имущество он завещал синодальному совету Церкви чешских братьев-евангеликов на распространение Библии и помощь больным священникам и их семьям. Наибольшую долю в наследстве составляли доходы от нескольких переизданий «Светлячков» и авторские права на их последующую публикацию.
Первые несколько лет после выхода в свет книги критики её не замечали. В то время внимание чешской литературной общественности было приковано к творчеству таких мастеров, как Ярослав Врхлицкий,[4] Ян Неруда,[5] Алоис Ирасек.[6] Тем не менее детская сказка анонимного автора о жизни насекомых, несмотря на всю свою нарочитую простоту и некоторый схематизм повествования, стала весьма популярной. Читатели оценили её воспитательное значение. Сравнивая художественные образы папы и крёстного, мамы, крёстной и Голубки, нетрудно заметить, что они не многим отличаются друг от друга. Более объёмно изображены два главных героя повести. Юный светлячок Малыш и его взрослая соседка Яночка представляют психологическую пару «ученик — наставник». Тема наставничества, воспитания в вере и послушании прослеживается в повести как в самой фабуле, так и во вставках, например, в сказке о трёх котятах или в проповеди молодого священника Павлика.
Важны для Карафиата и пейзажные зарисовки, создающие особую умиротворяющую атмосферу повествования. Путь вдоль леса, по склону и долине с виноградниками, который светлячки проделывали каждый вечер, чтобы добраться до городского сада, воспроизводит описание природы в окрестностях родного Йимрамова. Картинки провинциального быта: заготовка дров и продуктов на зиму, утепление жилища, сельская свадьба и многие другие подробности основаны на тех же детских впечатлениях писателя. Описание богатого дома, рядом с которым светил Малыш, скорее всего навеяно воспоминаниями от посещений Шотландии, где Карафиат часто гостил у мисс Буханан. Церковь, куда летали светлячки, исследователи творчества писателя связывают со зданием во Франкфурте-на-Майне, где также нередко бывал Карафиат. Церковь эту по принятому вскоре после Тридцатилетней войны[7] закону построили за городскими стенами.
Создавая художественную реальность, писатель помимо зрительных образов прибегает ещё и к образам звуковым. Летящее за горизонт петушиное «кукареку», непременные приветствия светлячков «Бог в помощь!», оглушительное жужжание майского жука и непрекращающийся стрёкот сверчков вместе с сочными описаниями лесных полян, пропитанных утренней росой, создают идиллический образ провинции — хранительницы старых обычаев и нравственности.
Тем не менее отождествлять «Светлячков» с сельской идиллией было бы неверно. Чего только стоит трагический финал сказки, воспринимавшийся некоторыми критиками как провокация, или краткое авторское пояснение к нему: «Пусть. Ведь если замёрзнут, то в послушании замёрзнут».
Совсем не идиллическим представляется и сам быстро сменяющийся ритм жизни: от нового рождения к скорому, часто неожиданному угасанию, от расцветающей яркими красками весны к зиме, несущей смерть всему живому.
Впрочем, в полном подчинении таинственному Божественному замыслу (ведь светлячки не знают, почему они каждую ночь должны светить людям) и в уповании на Его благую волю (ведь о послушных светлячках Господь заботится даже до смерти) автор видит выход из круговорота жизни и смерти.
Глубоко библейское мировосприятие автора «Светлячков» передаётся и аллюзиями на Священное Писание — ими пронизан весь текст. Так, например, подобно милосердному самарянину из евангельской притчи Яночка смазывает раны Малыша маслом и вином, смерть Яночки с помощью цитаты из «Второзакония» сопоставляется со смертью патриарха Моисея, чем ещё раз подчёркивается особая роль этой героини. Использовал автор и богослужебные книги. Так из реформатского сборника церковных песнопений была позаимствована молитовка светлячков о курице и цыплятах.
Религиозный характер сказки очевиден. Поэтому совершенно неоправданными выглядят попытки лишить текст Карафиата любых упоминаний о Боге и религиозных обрядах, предпринятые при первом русском переводе. В угоду атеистической пропаганде в «исправленной» версии детской сказки, вышедшей в Праге в 1947 году, были проявлены чудеса переводческой изобретательности. Так посещение светлячками церкви превратилось в присутствие на школьном уроке, молитовка светлячков стала песенкой пионерского содержания, а пророческое призвание божьих коровок было заменено на предсказывание дождливой или ясной погоды. Не соответствовал атеистическому видению мира и конец сказки. Её трагический финал удивительным образом преобразился в оптимистический. «Всё будет хорошо, ведь опять придёт весна и всё зацветёт», — завершают текст переводчики, опустив значительную часть последней главы. И такие пропуски встречаются в переводе довольно часто. Литературовед-коммунист Зденек Неедлы[8] в предисловии к изданию объясняет «исправления» желанием избавить оригинал от «схематизма и проповедничества», ради «духа подлинного гуманизма». К сожалению, прошедшие цензуру «Светлячки» утратили главную смысловую составляющую и перестали существовать как цельное авторское произведение. Этим, вероятно, и объяснялось полное отсутствие интереса к переводу в России. Чего нельзя сказать о других иноязычных читателях сказки по всей Европе. В самой же Чехии «Светлячки» остаются чрезвычайно популярными до сих пор.
В тексте Карафиат не предлагает точного описания насекомых. Это позволило многочисленным иллюстраторам создать целую галерею образов героев сказки. Но каждый ребёнок всё равно представляет их по-своему. В природе светлячки действительно разделяются на летающих жуков-самцов и червеобразных самок, по внешнему виду мало отличающихся от привычных всем личинок. Любопытно, что светящийся голубоватым светом кончик брюшка — принадлежность именно не умеющих летать самок. Влажными летними ночами на лугах и лесных полянах они зажигают фонарик для своих избранников-жуков. В сказке светлячки выполняют куда более благородную миссию.
Незатейливость иных описаний Карафиата может показаться взрослому читателю банальностью, но для детского восприятия важна именно эта поэтическая простота. Маленький мир, населённый крошечными насекомыми, хорошо понятен ребенку. Для него вполне естественно описывать окружающее пространство словами с уменьшительно-ласкательным оттенком. Именно их и использует Карафиат: супчик, чашечка, капелька, огонёк. Или передавать продолжительность действия с помощью обычного повтора смыслового глагола, то есть приёма, который во «взрослой» прозе скорее всего был бы признан стилистическим недостатком: «и они все спали, и спали, и спали». Несложный, но занимательный сюжет именно в силу своей простоты оставляет достаточно места для детской фантазии, размышлений над повседневными бытовыми ситуациями, связанными с послушанием родителям, познанием мира, принятием первых в жизни и потому самых важных решений. Той же воспитательной цели служат и конфликтные ситуации, повторяющиеся до тех пор, пока Малыш, а вместе с ним и юный читатель, не найдёт верного решения.
Корни дидактической литературы уходят в фольклорную притчу. Народная мудрость, выраженная с помощью художественных образов, — удобный материал для разъяснения сложных вопросов бытия. Реформатский священник Карафиат не мог не использовать притчу в церковной проповеди. Более того, он создал произведение, где принцип притчи в сочетании с другими литературными приёмами породил уникальный художественный мир, послуживший не только отправной точкой для появления целого направления современной чешской прозы, но и пополнивший золотой фонд мировой детской художественной литературы.
Александр Кравчук

Глава первая. Малыш учится

Солнце почти село, и жучки-светлячки начали просыпаться. Мама уже была на кухне и готовила завтрак. Папа тоже не спал. Он лежал в постели и сладко нежился. Малютка-светлячок перебрался из своей кроватки на мамину — там лучше спалось, — удобно улёгся на спинку, поднял все ножки в воздух и начал раскачиваться: качи-кач, качи-кач. Но вдруг Малыш слишком сильно качнулся: качи-кач — и уже лежал на земле и кричал во всё горло.
Папа от испуга даже вздрогнул.
— Чего ты так орёшь, негодный Малыш?
— Ну, папа, ещё бы, так удариться!
— А как это ты?
— Ай, я с кровати упал.
— Так смотреть надо было!
— Но мне же ведь больно…
А тем временем мама приготовила завтрак и шла их будить.
— Вставайте, вставайте, солнце уже садится, будем завтракать. А чего ты, Малыш, плачешь? Едва глаза продрал!
— Но я ведь так ударился, а папа хочет, чтобы я не кричал.
— Ну, иди сюда! Не успеешь и глазом моргнуть, как всё у тебя заживёт. А пока хорошенько умоемся и будем завтракать. Иди!
И они пошли. Мама хорошенько Малыша умыла. Малыш приставил стул к столу, а мама уже несла супчик. Уселись, сложили лапки, и папа стал молиться.
О Господи, наш дорогой,
Проснувшись, стоим пред Тобой,
С усердьем Тебе молясь.
Дай жить нам, Тебя боясь,
Слушаясь неизменно
И радуясь друг за друга.
После этого Малыш прочёл свою молитовку: «Благослови нас, Господи Боже, смиренно тебя просим», — а потом сразу взял свою деревянную ложку и начал ею ловко орудовать.
И были у них щи, а Малыш, хоть и любил все супы без исключения, но щи ему всегда нравились больше всего. Он съел полную тарелку, и мама ему ещё добавила из своей.
Тут папа сказал, что ему пора, и что солнце уже давно за горами. Быстро поцеловал маму, а Малышу дал поцеловать руку.[9]
— А теперь, Малыш, слушайся хорошенько, чтобы маме потом не пришлось на тебя жаловаться.
— Не будет, папа! Я вас провожу, да?
— Ну, пойдём!
И они пошли, точнее, полетели, но очень низко, чтобы Малыш не упал, и не очень далеко, чтобы Малыш смог найти дорогу домой и не заблудился. Он ещё не умел хорошо летать, и папа ему сказал:
— Возвращайся уже, иди и учись летать как следует!
И Малыш пошёл.
Их домик, крытый сухой хвоей, стоял на склоне под можжевельником. Малыш вскарабкался на крышу, спустился по ней, полетел к поляне и через всю поляну прямо к дубу, и снова назад на крышу, потом опять спустился и долетел до самого дуба и снова назад. А когда он весь запыхался и крылышки у него заболели, то сел отдохнуть. И снова спустился, и опять полетел к поляне, и через всю поляну к дубу, и снова назад на крышу, и опять спустился и долетел до дуба, и опять назад, и ещё раз спустился и полетел прямо под дуб к крёстной.
— Крёстная, проснулись ли вы уже?
— А как же, Малыш, конечно встали!
— А Голубка тоже?
— Конечно же, Малыш, и я встала! Что ты нам принёс?
— Я? Ничего. Ну надо же, я-то уже летаю! От нас прямо сюда и опять к нам, и снова сюда, и опять к нам, и снова сюда, и хоть бы что. Ты бы так не смогла, да?
— Я же личинка, а не жучок! Ваша мама, думаю, тоже летать не очень-то умеет.
— Не очень-то. Надо же, я сегодня утром упал с кровати!
— И так кричал, правда!
— А как ты узнала? Неужели слышала?
— Да не слышала, я просто знаю, что ты большой крикун.
— Это я-то крикун? О-о ты, Голуба!
И Малыш опять улетел. У мамы дома уже было убрано, и она как раз намывала окна, так что они прямо сверкали.
— Где ты был так долго, Малыш?
— Залетел на минутку к крёстной под дуб.
— И что ты там делал?
— Ничего, я там был только так, у окна.
— А что они тебе дали?
— Ничего, я ничего не хотел!
— Ну, они тебе всё же что-то дали! Вчера крёстная сказала, что как только ты придёшь…
— У них что-то есть?
— Ну да, иначе бы крёстная не говорила.
— Хм, пусть оставят это себе!
— Но ты же туда за этим сходишь?
— Нет, не пойду.
— Надо сходить! А как далеко ты папу проводил?
— О, далеко. Прямо к трём ольхам.
— Ну, это не далеко. Тебе ещё надо много учиться, прежде чем сможешь летать с папой светить людям.
— А зачем людям надо светить? Мы-то себе сами светим!
— Что ж, раз у них ночь, когда у нас день. Сейчас они спят.
— А зачем же им папа светит, когда они спят?
— Ну, миленький, так надо, так Господь Бог хочет, и ты тоже с папой полетишь туда далеко и будешь хорошенько светить. Ну же, иди и учись летать!
Это Малышу понравилось, и он тут же полетел. Взобрался на крышу, съехал и полетел — полетел в другую сторону прямо к каштанам и тут же опять назад на крышу. Но летать дальше ему расхотелось. Он остался сидеть на крыше и тут вдруг заметил, что из трубы пошёл дым. И уселся на дымоход.
— Мамочка, что там у вас в очаг попало?
— Ничего, миленький! Я хочу приготовить заправку для супа.
— А что, мамуля, если я вам его задую!
— Нет, не надо. Ничего не делай!
Но Малыш всё же начал дуть и очаг почти погасил, если бы мама быстро не подбросила немного сухой хвои. Пламя вспыхнуло, за ним повалил дым, и Малыш закричал, и всё кричал и кричал, и лез с крыши вниз.
— Ой, мама, мамочка, ой-ой, мамочка!
— Что опять, Малыш?
— Ой, мамочка, мне дым глаза ест!
— Видишь, скверный мальчишка! Поделом тебе, раз ты не слушаешься. Забыл, что тебе папа велел и о чём мы по утрам молимся? Погоди-погоди, я всё расскажу.
— Но мамочка, мне же дым в глаза попал и так щиплет!
— Так тебе и надо, ещё и получишь, когда папа прилетит. Будешь как шёлковый!
— Но я же вам, мамочка, очаг-то не погасил!
— Но хотел погасить и знал, что я тебе это запретила. Нет, такого я тебе прощать не должна. Что же тогда из тебя вырастет! Вот только папа прилетит! И крёстной о тебе расскажу, и крёстному, и Голубке.
— Ну, мамуля, я же вам его не погасил, я больше никогда его гасить не буду! Пожалуйста, мамуля, не рассказывайте!
— Нет, я должна рассказать!
Но когда Малыш всё просил и просил, и даже опять заплакал, и снова упрашивал, и обещал, что будет слушаться, тогда мама дала себя уговорить и обещала ничего не рассказывать.
— Ну! Хватит плакать! И следи за собой! Или тебя никто любить не будет. Светлячок должен слушаться. Смотри, как папа слушается!
— Папа? А кого он слушается?
— Он Господа Бога слушается. Ты ведь знаешь, что он каждое утро улетает из дома и целый день его нет, до самой ночи — хоть у него крылышки и болят, но на следующий день он опять летит, только ради того, чтобы быть послушным. Вот видишь! И крёстный тоже слушается, и крёстная, а Голубка, та и подавно слушается! А ты всё ещё всхлипываешь и такой весь чумазый.
И Малыш сказал:
— Мамуля, я пойду купаться.
А мама ответила:
— Иди-иди.
Ведь она знала, что её Малыш не утонет.
И Малыш пошёл купаться. Но не в ручье. В самом низу поляны росла высокая трава, и роса на ней была как кристаллы граната.[10] Малыш разбежался и прыг в траву сразу во весь рост и барахтался так, что трава колыхалась. Потом вылез, разбежался и снова прыг в росу, да так, что брызги кругом. А когда вволю накупался, вскочил на веточку, отряхнулся от росы и фьють — прямиком под дуб к крёстной.
У окна он остановился.
— Голубка, ты уже не сердишься?
— А чего мне, Малыш, сердиться?
— Боже, как я выкупался. А ты тоже умеешь плавать?
— He-а. С чего бы мне уметь?
— Боже, я умею плавать!
— И ладно, Малыш! Мне надо идти помочь маме.
— А где же крёстная?
— Рубит хвою во дворе. Идём смотреть!
И Малыш пошёл смотреть.
— Что же ты нам принёс, Малыш?
— Да ничего, крёстная. Я купался. А у вас, крёстная, что-то есть?
— Кое-что хорошее, любезный, у нас есть, но не знаю, дам ли я тебе. Раз ты так скверно говорил с Голубкой, а потом сбежал! Она плакала!
— Плакала? Я с ней так больше говорить не буду.
— Ну, посмотрим. Видишь, тут у меня целая гора нарубленной хвои. Давай, неси её вместе с Голубкой вон туда под навес, чтобы не отсырела. Но её надо ровненько складывать в поленницу. Потом кое-что тебе дам.
Малыш кивнул и начал носить, не жалея сил. Крёстной же показалось, что слишком не жалея.
— Малыш, не бери так помногу сразу!
А Малыш в ответ:
— Ничего, справлюсь!
И понёс. Но вместо того, чтобы хвоинки в поленнице складывать ровно, Малыш их просто бросал, и Голубке это не нравилось.
— Малыш, не делай так! Маме не понравится. Так у нас завалится всё.
— Ничего у вас не завалится. Разве я делаю что-то не так?
— Делаешь. Смотри, опять бросил! Их надо ровненько складывать.
— Ну, тогда ровняй их сама, раз я неправильно делаю!
И Малыш разозлился. Бросил всё, уселся на пенёк, нахмурился и смотрел прямо перед собой. Голубка не обращала на него внимания и делала свою работу. Немного спустя крёстная начала:
— Что, Малыш, уже не можешь? Не очень-то ты силен.
— Да нет, крёстная. Но вот она всё время со мной ссорится.
— Ничего удивительного, раз ты такой чудной светлячок! Или ты уже забыл, что у меня что-то есть?
— А оно, крёстная, хорошее?
— Думаю, что да! Сладкое как мёд. Иди же и скорее ещё носи!
И Малыш мигом пошёл и носил ещё. Голубка тем временем почти уже всё отнесла и хорошенько выровняла. Вскоре крёстная всадила топор в колоду и сказала:
— Ну, дети, идём!
И дети пошли. В сенях направо от кухни стоял шкаф, запертый на замок, а в нём торчал ключ. Крёстная ключ повернула, и всё открылось. Но что же там? Белую тарелочку на самой верхней полке Малыш заметил сразу. Но что на ней? Крёстная сняла её, но она была прикрыта другой тарелочкой.
— Ну, Малыш, догадайся, что там! А ты, Голубка, не подсказывай!
А Малыш сказал:
— Ну, крёстная, я знаю, это земляника.
Но Голубка засмеялась, а крёстная ответила:
— Нет, Малыш, ещё слаще.
— Тогда малина.
Голубка всё ещё смеялась.
— Нет, Малыш, намного слаще.
— Тогда, крёстная, черника.
И Голубка опять рассмеялась.
— Ну, Малыш, плохо ты отгадываешь — оно сладкое как мёд.
Но Малыш уже не знал, что сказать, пока Голубка не проговорилась.
— Глупенький ты, Малыш, ведь это мёд!
А Малыш повторил:
— Тогда, крёстная, это мёд.
И это был мёд! И они им полакомились!
Но было уже очень поздно. Крёстная сказала, что должна разжигать огонь и варить ужин, чтобы Голубка скорее принесла немного хвои, а Малыш уже шёл домой. И тогда Малыш сказал, что идёт домой.
— Не забудь дома низко кланяться!
— Не забуду! С Богом!
И отправился. Только он прилетел на поляну, как от ручья ему навстречу — папа с крёстным.
— Папа, я был у крёстной и меня угостили мёдом. Он был такой сладкий!
— Хорошо, Малыш, но прежде почтительно поцелуй руку, сначала у крёстного!
И Малыш с почтением поцеловал руку.
— А слушался ли ты? Мама не будет жаловаться?
— Папа, я ведь его маме не погасил и она не расскажет.
Между тем они уже были дома. Мама увидела их в окно, вышла встречать и спросила:
— Что же, папа, сегодня так рано? У меня ещё и ужин не готов.
Папа поцеловал маму.
— Всё, дорогая, начинает холодать, поэтому мы прилетели немного раньше. Скоро и совсем летать перестанем.
Тогда мама быстро развела огонь и стала готовить супчик. Папа сел на табуретку — крылышки у него болели — а Малыш уже качался у папы на коленке.
— Что, мама, правда, что Малыш вас сердил?
— Да, папа, и почти рассердил. Но раз он просил и обещал, что больше так делать не будет, то я ему дала слово, что ничего не скажу. А потом он почти всё время был у крёстной.
— Ну, мама, тогда ладно! Пусть он остается у крёстной, а мы себе возьмём Голубку. Она не рассердит.
Малышу пришло в голову:
— Мама, у крёстной есть мёд, и меня угостили. Он был такой сладкий!
— А нам крёстная ничего не передавала?
— Ничего.
— И ничего сказать не просила?
— Нет.
— Ну, Малыш, крёстная даже не велела нам кланяться?
— Ой, да, мама, забыл! Просила вам низко кланяться.
— Вот, Малыш! А теперь давай подставляй стул к столу, будем ужинать.
И Малыш подставил стул к столу, у мамы уже всё было готово, они хорошенько помолились, и супчик им опять пришёлся по вкусу! Он был такой вкусный, с заправкой, с тмином. Папа съел две тарелки, и Малыш тоже почти две.
После долго уже не засиживались. Хотелось им спать. Встали на колени, и папа начал молиться:
В потёмках Твои служки,
как к курице цыплятки,
спешим к Твоей защите,
наш милосердный Боже.
Малыш продолжил:
— С нами Бог, да сгинет нечистый!
Они пожали друг другу лапки, поцеловались, мама подала ему в кроватке руку — он держался за неё, и все задремали.
И сладко им спалось.

Глава вторая. Первая дружба у печки

Пришла осень. Света убывало, а холода прибывало, и тогда светлячки решили, что уже никуда не полетят. Папа только пообещал крёстному, что придёт к ним ещё раз в гости с мамой и Малышом, и прямо завтра, прежде чем ударят морозы. И вот на следующий день после завтрака они решили, что пойдут к крёстной. И пошли. Их уже ждали. Они расцеловались, а Малыш целовал руку. Но там был ещё кто-то. Крёстная взяла Малыша за руку:
— Иди сюда, Малыш, поцелуй руку и у Яночки.
И Малыш поцеловал, но тут же спрятался за маму.
Они уселись у печки и стали разговаривать. Тут крёстная пошла в сени к шкафу, а Малыш за ней.
— Крёстная, что там у вас?
— Вот, Малыш, мы напекли пирогов с творогом и маком.
И уже несла их полную тарелку, и каждый взял себе по одному, а Малыш захотел попробовать ещё один, с творогом. И взял его тоже, и они сидели у печи и разговаривали. Но Малышу всё как-то не сиделось.
— Голубка, иди сюда, я тебе кое-что скажу!
Голубка подошла, и Малыш громко зашептал ей в ухо.
— Слушай, а кто такая Яночка?
— Да это же Яночка!
— А чья она?
— Да она ничья, сама по себе.
— И нет у неё даже малыша или папы?
— Нет, она одна.
— А где она живёт?
— Боже мой, там, в вереске у леса. У неё такой красивый домик во мху.
— И чего она всё время так на меня смотрит?
— Да ну тебя, глупый! Она хорошая. Знаешь, тот мёд — она нам его дала.
— Но если она…
Тут крёстная позвала Голубку. Они пошли в сени и Малыш мигом за ними.
— Крёстная, у вас ещё что-то есть?
— Есть, любезный! Ведь вы у нас последний раз в этом году. Потом придёте только летом.
— Что же у вас есть?
— Подожди, вот удивишься! Иди, поможешь нам!
И Малыш кивнул, что поможет.
И они пошли, но не к шкафу. В самом конце у выхода во двор была ещё одна кладовая — о, там у крёстной хранилась оторвавшаяся от грозди целая виноградина, такая красивая, синяя с красным отливом. И вот крёстная с Голубкой подняли её и понесли всю целиком в комнату, а Малыш им помогал.
— Поставьте её сюда на стол, здесь лучше всего, — советовал крёстный. Краник был у него наготове, взял ещё молоточек, выбил черешок, вставил краник, а крёстная уже держала хрустальную чашечку, чтобы крёстный в неё наливал. И крёстный налил, и оно всё закраснело и заиграло.
И вот сначала отпила мама, потом Яночка, потом крёстная, за ней папа, дальше крёстный, дали даже Малышу и Голубке, но только лизнуть. И все его очень нахваливали, такое оно было сладкое! — только показалось им слишком крепким. И тогда крёстная сказала:
— Голубка, беги скорее на поляну с кувшином для росы!
И Голубка мигом побежала на поляну с кувшином за росой.
Крёстный пододвинул стол поближе к печи, налил в чашечку вина только до половины, долил росой и подавал всем по очереди. И так они сидели и рассказывали, как однажды с крёстным приключилось несчастье. Произошло это сразу после того, как они с крёстной поженились. Он вылетел тотчас после захода солнца, всю ночь хорошенько светил, и когда утром летел назад домой, как вдруг появился такой огромный дятел и вот-вот хотел его заживо проглотить. Крёстный страшно испугался, но мигом опомнился и шмыг на бук. А дятел прыг за ним. Тут крёстный юркнул в щель, но дятел сразу же за ним, маленькую щёлку стал клювом раздалбливать в большую. Крёстный трясся от страха, и волосы у него вставали дыбом:
— Что бы кумушка дома без меня стала делать, если вдруг!
И он забирался в щель всё глубже и глубже, но и дятел клювом всё дальше и дальше, пока уже больше не смог, и крёстного бросил. Крёстный ещё немного подождал, а потом стал потихоньку вылезать. Но осторожно, и долго осматривался, не сидит ли где-нибудь дятел. Но его не было, и тогда крёстный скорее полетел домой.
Солнце уже поднялось высоко на небо, и крёстная была сильно напугана. Звала и плакала, летала и бегала, высматривала и выспрашивала, но нигде ничего, о крёстном никто ничего не знал. Тогда она побежала к папе Яночки. И он ничего не знал, но, чтобы успокоить крёстную, сказал, что крёстный всегда был послушен, а о послушных светлячках Господь Бог заботится, так что с ними ничего не может случиться. А если что и случится, то это к лучшему,[11] потому что так Господу Богу было угодно, и поэтому незачем светлячкам сильно плакать и жаловаться. И надо крёстной идти домой и спокойно ждать. И крёстная пошла домой, идёт, а тут ей выходит крёстный навстречу. Вот она обрадовалась!
И так они беседовали и радовались, что всё уже позади. Но тут Голубка заплакала.
— Что с тобой? — спросил Малыш.
— А если бы у меня дятел папу сожрал!
— Но не сожрал же!
И крёстный добавил:
— Дорогая Голубка, тогда тебя у нас ещё не было.
Но Голубка — что, ну и пусть, и всё всхлипывала.
Тогда стал рассказывать папа. Когда они с крёстным были ещё мальчиками и должны были первый раз полететь, папа Яночки взял их с собой, показывал дорогу и рассказывал, что, когда и как. И они многому от него научились. Однажды, когда они летали уже сами, Яночкин папа присоединился к ним и сказал:
— Мальчики, пойдёмте, я вас кое-куда отведу. Но вы должны вести себя тихо и быть внимательными.
И они сказали, что согласны. И они летели очень долго, пока не прилетели к одному красивому городу. Вокруг были замечательные сады, а там, почти за городом, в одном из садов у дороги стоял большой красивый дом с очень большими окнами и намного большими дверями. И те окна были полны света, а те двери были раскрыты настежь, и в те двери постоянно входили люди, старые и молодые, мальчики и девочки. И Яночкин папа сказал:
— Пойдёмте, ребята, не будем влетать через двери. Вон там окно приоткрыто. — И они влетели через окно, уселись внизу на раму и смотрели.
С потолка вниз свешивались три громадные люстры и ярко светили. Внизу на полу было много скамей. Если кто-либо приходил, останавливался у скамей, немного стоял, смотрел в шляпу, а потом спокойно садился. Под мышкой держал две книги, и одну из них открывал. Тут один из них поднялся на этакий помост, где был маленький столик, и дал знак, что начинается пение. И они начали петь и пели так красиво! А когда допели, поднялись, а тот, что был на помосте, начал молиться: за всех людей, нетвёрдых в послушании, чтобы Господь Бог простил их ради возлюбленного Сына Своего и Духом Своим освятил их. Потом открыл у себя на столике огромную книгу и читал из неё о малом стаде и червячке, чтобы он не боялся.[12] А когда они снова сели, он стал подробно рассказывать, что если человек боится Господа Бога, то не может бояться никого другого, и даже не должен, потому что Господь Бог этого не хочет. Потом они снова молились и опять пели, а когда уже выходили, у дверей клали что-то на тарелку, и оно звякало.
— Правда, ребята, вот было хорошо! — сказал папа Яночки. — Но теперь нам надо скорее лететь и опять светить, чтобы всё наверстать.
И они мигом полетели. И с тех пор папа с крёстным часто там бывали, и той молитовке, что всегда читали перед сном, научились там.
Там её пели так:
В потёмках Твои служки,
как к курице цыплятки,
спешим к Твоей защите,
наш милосердный Боже.
И так они беседовали, и Малышу это нравилось. Одно только, Яночка как-то пристально на него смотрела! Он словно бы её почему-то боялся. И тут она к нему обратилась:
— Ну, Малыш, когда же ты полетишь?
И так приветливо это ему сказала и ласково улыбнулась ему, что он уже не боялся так сильно.
— О, скоро!
— Ну вот ты потихоньку будешь уже совсем большим. Но умеешь ли ты хорошенько слушаться! Посмотрим. Ты меня всё же позови, когда полетишь в первый раз, чтобы мы тебя проводили!
И Малыш обещал позвать, а мама радостно добавила, что, наверное, это случится уже на следующего святого Иоанна.[13]
На том и договорились. И уже вставали и собирались уходить.
— Ох, опять эта зима! — жаловалась мама.
— Господь Бог даст и опять будет лето, и снова увидимся, — утешала её крёстная.
И они стали прощаться. Расцеловались и вручили себя Господу Богу. Уже становилось холодно, и поэтому они спешили: Яночка — к лесу в вереск, Малыш с папой и мамой — на склон под можжевельник. Они были посередине поляны, когда Малыш ещё раз оглянулся. Яночки уже не было, крёстный, крёстная и Голубка стояли перед домиком под дубом и смотрели им вслед.
— С Богом, крёстная, до нового лета! — прокричал Малыш. И они совсем скрылись из виду.
По пути папа сказал:
— Ну, зачем откладывать. Вдруг ударит мороз и с нами что-то случится. Надо сейчас же начать работать.
И они тут же взялись за работу. Сначала помогли маме подготовиться к зиме. Принесли из кладовки всё для кухни, горох и перловку, и просо, и манку, и муку, еще немного чечевицы, а потом и капельку масла. Затем сразу же взялись за дрова. Они, ровненько сложенные для просушки, лежали во дворе. Перенесли их на кухню столько, сколько смогло войти, а потом ещё и полные сени, до самых дверей. После этого папа влез по лестнице через слуховое окно на чердак. Там было полно мелкого сухого мха. Им он как следует прикрыл потолок, чтобы сверху не шёл холод, остаток сбросил вниз, а дверки слухового окна хорошенько забил. В прошлом году ветер их выломал, и чудо, что всю крышу не разворотил. Ещё повезло, что зима не была слишком суровая. И теперь они ходили вокруг домика, и если где была какая-нибудь щёлка, хорошенько её заделывали, чтобы нигде не продувало. Потом закрыли двери на засов, вставили клинышек, и двери снизу доверху заложили дровами, чтобы они им в сенях не мешали. В конце заделали мхом все окна, как на кухне, так и в комнате, и хорошенько их дощечками забили. Света у них было предостаточно. А теперь — пусть хоть и мороз! А на улице уже бушевало!
Тогда они ещё помолились.
В потёмках Твои служки,
как к курице цыплятки,
спешим к Твоей защите,
наш милосердный Боже.
Пожали лапки, поцеловались: «Господь Бог с нами, да сгинет нечистый!» — и легли спать, и спали, спали и спали.

Глава третья. Сны и планы под снегом

И они всё спали, спали и спали. Когда же Малыш проснулся, папа и мама уже встали. Они лежали в постели и разговаривали.
— Мама, дадите мне мёда?
— Мёда? Какого мёда? Малыш, ведь у нас мёда нет.
— А тот, что нам вчера Яночка прислала.
— Вчера? Яночка? Тебе, миленький, приснилось.
— Нет, мама. Ведь вы мне его вчера уже давали.
— Вот как! Это тебе приснилось. Давай-ка, вспомни! Помнишь, мы напоследок были у крёстной, потом всё сразу заделали и с тех пор спим.
— Жалко! Но во сне-то было так!
Малыш начал хмуриться. Тут ему пришло в голову:
— Папа, как там на улице? Я бы посмотрел!
А папа ответил:
— Дорогой Малыш, там холодно, ты замёрзнешь. Да и двери у нас заложены дровами.
— Но папа, мы ведь можем через окно посмотреть.
— Да оно тоже забито и законопачено. А то бы к нам сюда холод прошёл.
И только когда мама сказала, что тоже хотела бы посмотреть, как там снаружи, и что потом она бы немного протопила, тогда папа согласился. Встал, отбил от окна доску, а Малыш ему помогал. Потом потихоньку выбрали мох и вот что увидели: полным-полно снегу, поляны не было, склона тоже, один только снег. На можжевельнике над их домиком его было столько, что ветви даже прогибались. Солнышко чуть светило, и снег очень красиво мерцал, и было тихо-тихо. Малышу хотелось ещё смотреть на всё это, но папа сказал, что там мороз, и нужно скорее окно опять законопачивать и забивать. И они его законопатили и заколотили.
Мама тем временем уже затопила и собиралась сварить немного супа. И сварила. Хорошенько помолились и стали есть. Но было им всё же холодновато, и тогда они скорее улеглись и стали беседовать.
— Папа, а что если у крёстной всех замело?
— Не замело. Они живут под дубом.
— А Яночка! Мама, где она живёт?
— Она живёт во мху среди вереска.
— Её замело, правда ведь! А она говорила, что проводит меня, когда я первый раз полечу.
— Ну, не бойся! Ну и пусть замело. Она ведь затопит, если ей холодно будет.
— А дрова у неё есть?
— А чего бы им не быть!
— А она там одна?
— Одна.
— А почему она одна?
— Ну, потому что никого у неё нет. Папа и мама давно умерли.
— О, я бы не хотел быть один.
— А если бы Господь Бог так захотел, тебе бы пришлось слушаться.
— Пускай, ведь у Яночки есть мёд и вино! Правда же, что то вино у крёстной было от неё?
— Не знаю, милое дитя. Наверное.
Тут их прервал папа.
— Малыш, ты в самом деле думаешь, что Яночка там одна?
— Ну, раз с ней никого нет.
— Почему же с ней никого нет?
— А кто же?
— Господь Бог с ней. Её папа говаривал, что о послушных светлячках Господь Бог заботится, поэтому с ними ничего не может случиться, а если что и случится, то так надо. И Яночка это хорошо знает и слушается, и ничего не боится.
— А вы её, папа, любите?
— А почему бы мне её не любить!
— А вы, мама, тоже?
— Конечно, люблю.
— А крёстная её тоже любит?
— А как же. Все светлячки друг друга любят.
— Папа, а когда же мы полетим?
— Подожди, вот будет опять лето. Наверное, на святого Иоанна.
— А как это бывает, когда людям светят?
— Ничего особенного не происходит. Мы только летаем, а они видят.
— А если уже и крылья болеть станут?
— Дать им немножко отдохнуть. И тут же снова летать.
— Папа, а что эти люди делают, когда вы им не светите?
— Милое дитя, я не знаю, что они делают. Наверное, тоже спят или рассказывают друг другу сказки. Но я всё время слышу, что они не слушаются, и будто бы у них не всё хорошо.
— Не всё хорошо? В чём же?
— Ну, они друг друга не любят.
— Я бы им тогда светить не стал, раз они друг друга не любят.
— А это не наша забота. Если Господь Бог хочет, чтобы мы им светили, мы и светим.[14]
Малыш всё думал о тех сказках.
— Мама, расскажите мне какую-нибудь сказку!
— Но я, Малыш, уже ни одной не знаю.
— А ту, что вы мне давно рассказывали.
— О чём же она была?
— А помните, о том котике и кошечке. Помните?
И мама ответила, что расскажет, и начала.

«Жили-были котик и кошечка. И было это давно. Котик был такой красивый, весь чёрный как уголь, а кошечка — такая изящная, вся белая как молоко.
И они любили друг друга. И вот однажды родились у них котята. Трое, два котика и одна кошечка. Один из них был чёрный как уголь, второй белый как молоко, а кошечка была полосатая. Они любили друг друга и были добрыми. Всегда весело играли или помогали папе с мамой мурлыкать. Однажды весной мама сказала: „Дети, я с папой пойду поймаю какую-нибудь мышку или ещё кого, чтобы вам было, что есть. Ведите себя хорошо и не ссорьтесь! Мы скоро придём. Я вам туг немножечко натоплю, чтобы холодно не было“.
И немножечко им натопила, ушла и закрыла за собой двери, чтобы к ним туда никто не забрался. Котята весело играли. Тут котики решили, что будут бороться. А кошечка, что тоже будет. И так они все боролись и боролись, пока белый котик не оказался внизу. Ему было больно, и от этого он злился. Тогда он сказал, что больше с ними играть не будет. Сел у печи, хорошенько вылизался и сказал: „Смотрите, я такой красивый, весь беленький как молоко, а не такой грязный как дымоход и не такой чёрный как уголь“. Но второй котик сказал, что он намного красивее, точь-в-точь, как папа. Тут и кошечка начала хвастаться, мол она самая красивая, сразу и чёрная, и белая.
И так начали ссориться, и ссорились, и ссорились, а потом стали толкаться, и толкались, и толкались, пока не столкнули печку.[15] Печка завалилась, угли высыпались, в комнате начался пожар, полки, постель, шкаф, стол, всё загорелось — котята хотели убежать, но двери были заперты. И они так кричали, так кричали, но огонь их всё же поглотил. А когда пришли папа с мамой, котики и кошечка уже сгорели, сгорел и домик, и всё сгорело, потому что котята не слушались. И папа с мамой плакали. Рядом на холме стоял стол бок, на столбе повесили звонок, и звонили, и звонили, и был всем слушавшим урок. Дин-дин-дон, дин-дин-дон!»

Малыш слушал. Сказка ему нравилась. Он держал маму за руку, повторял «дин-дин-дон», и незаметно уснул, дин-дин-дон. И они всё спали и спали, а когда Малыш снова проснулся, папа с мамой уже не спали. Они лежали в постели и разговаривали.
— Папа, а когда же мы полетим?
— Ну, Малыш, когда придёт лето.
— А когда придёт лето?
— Когда? Как только пшеница зацветёт.
— А ещё не цветёт?
— О, ещё нет.
— Папа, а давайте посмотрим!
— Ну нет, Малыш, напустили бы сюда холода. Ещё ничего не цветёт.
Но раз Малыш сильно просил, и мама поддержала, что потом опять немножко протопит, тогда они встали, отбили доску, вытащили потихоньку мох и тут увидели: что был вечер и луна смотрела как рыбий глаз. Вокруг уже зазеленело, там вдалеке на каштанах из почек выглядывали листочки, а откуда-то сверху доносилось пение жаворонка.
— Видишь, Малыш, ещё ничего не цветёт. А вон там внизу, смотри, пшеница. В ней пока и ворона бы спрятаться не смогла. Она ещё долго не зацветёт. И там холодно.
Тут мама перебила папу.
— Смотри-ка, там, у ручья под ольхой, не три ли это маргаритки?
И папа посмотрел туда.
— Ах, и правда, три маргаритки. А там ведь маргаритки никогда не росли. Это умерли три светлячка. Наверное, они куда-то не успели, в прошлом году мороз скоро ударил, они туда забрались и замёрзли.
И Малыш заплакал.
— Мамочка, это крёстная, крёстный и Голубка, их замело, я же говорил.
— Ну не плачь, Малыш, это не они, — утешал его папа. — У Голубкиной маргаритки был бы красный ободок, а эти целиком белые.
И тогда Малыш плакать перестал.
— Папа, а маргаритка везде вырастает там, где умирает светлячок?
— Везде, а когда умирает личинка, там вырастает маргаритка с красным ободком.
— А что, если бы дятел сожрал крёстного, там бы тоже выросла маргаритка?
— Тоже.
— А где?
— Где-нибудь внизу под буком в траве.
— Папа, а дятел нас не схватит, когда мы полетим?
— Вряд ли. Он в лесу, а мы в лес не летаем. Только если сквозь него надо пролетать, а потом, как Господу Богу будет угодно.
Малыш тем временем мысленно был уже за лесом.
— Папа, мы тоже полетим к тому большому красивому дому с большими дверями, куда вы через окно влетели?
— Если будешь слушаться как следует, как-нибудь слетаем.
Окно папа уже забивать не стал, только хорошенько мхом заложил. Мама затопила и стала варить супчик. Варила-варила и сварила. Малыш подставил стул к столу, они сели, и папа стал молиться:
О Господи, наш дорогой,
Проснувшись, стоим пред Тобой,
Усердно Тебе молясь.
Дай жить нам, Тебя боясь,
слушаясь неизменно
и радуясь друг за друга.
И они ели и наелись, но выходить на улицу даже и не думали.
Только ещё разок посмотрели в окно, но совсем чуть-чуть. Было ещё очень холодно, поэтому они скорее опять легли и стали разговаривать. И разговаривали, но когда обо всём поговорили, маме захотелось, чтобы они снова уснули, но папа и без того уже наполовину спал. Но Малышу спать не хотелось. Он просил, чтобы мама рассказала ему какую-нибудь сказку, но раз она больше ни одной не знала, пусть расскажет ту, старую, И мама начала:
«Жили-были котик и кошечка. И было это давным-давно. Котик был такой красивый, весь чёрный как уголь, а кошечка такая изящная, вся белая как молоко. И они любили друг друга. Однажды у них родились котята. Трое, два котика и одна кошечка. Один был весь чёрный как уголь, второй полосатый, а кошечка была белая как молоко».

Но тут Малыш закричал:
— Нет, мама!
— Что не так?
— Не так это было!
— И как же было?
— Та кошечка была не белая как молоко, а была полосатая!
— Ну, это всё равно.
Но Малышу казалось, что не всё равно, и он начал плакать. Папа проснулся.
— Почему Малыш плачет?
— Правда ведь, папа, это не всё равно?
— Что это?
— То, что кошечка была полосатая, правда же? А не белая, как молоко.
— Ну да. Была полосатая. Спи только!
А мама сказала:
— Ну вот, видишь, когда мне хочется спать, ты меня всё время мучаешь.
И быстро дорассказала:
«Рядом на холме стоял столбок, на столбе повесили звонок, и звонили, и звонили, и был всем слушавшим урок. Дин-дин-дон, дин-дин-дон».
Малыш держал маму за руку и повторял «дин-дин-дон», пока не заснул, дин-дин-дон.
И они все спали, спали и спали.

Глава четвертая. Первый полёт

И пришла весна. Всё, всё расцвело, и пчёлы так громко жужжали, и трава была так высока, и роса словно кристаллы граната, и птицы пели без устали, а сверчки — уж те-то настрекотались вволю! Яночка уже была у Малыша, вместе с крёстным, крёстной и Голубкой, и они ждали, чтобы солнышко село. Малыш стал такой большой и сильный. Он сидел рядом с Яночкой, глаза его сияли радостью, но ни слова не говорил. Мама не могла сдержаться и от радости даже заплакала. И завтрак вряд ли был так скоро готов, если бы Голубка ей не помогла. Они пили шоколад — не знаю, где они его взяли, — а к нему — поджаренные крендельки. Помолились, позавтракали, а тут уже и солнце село. Малыш первым был на улице. Взлетел вверх, сделал три круга — как будто ничего! — и возле Яночки опять опустился на землю. Все обступили его, и папа явно собирался что-то сказать.
— Дорогой Малыш! Я рад, и мама рада, и все мы рады, потому что сегодня ты полетишь. Это хорошо, Господу Богу это угодно. Но мы не будем всегда вместе, нам придётся разделиться, чтобы люди могли везде видеть. И тут я боюсь за тебя. О хороших светлячках Господь Бог заботится, и ничего с ними не случится. Но будешь ли ты достойным и будешь ли всегда хорошенько светить, как того Господь Бог хочет!? Я бы очень сильно огорчился, и мама тоже, и крёстный, и все мы, если бы ты как следует не слушался.
Страницы:

1 2 3 4





Новинки книг:
 
в блогах
 

Отзывы:
читать все отзывы




    
 

© www.litlib.info 2009-2020г.    LitLib.info - Моя книжная библитотека.